– Это я все знаю. Еще сыр кончается и масла надо прикупить.
– Да-да, фунт сливочного и бутылочку прованского.
– Все?
– С провизией все. Остается гомеопатическая аптека. Лучше всего поезжай на Маросейку…
– Богдана Хмельницкого она давно, – досадливо поправила Настя, шлепая по коридору.
– Настя, деньги и рецепты на рояле!
Если бы в следующие за тем полчаса Токарев или Знаменский возвратились незримо в покинутую ими квартиру – то, возможно, устыдились бы нелестному мнению о Праховой, как о пустой и эгоистичной особе. Нет, не осталась Антонина Валериановна равнодушной к судьбе Бори Миркина. Долго и с искренним огорчением созерцала она опечатанную дверь его комнаты, покачивала в раздумье головой, для верности сняла себе копию с телефона Знаменского (обязательно надо выяснить, куда послать Настю с передачей), даже проверила пульс и давление и приняла успокоительные гомеопатические крупиночки.
Первая беседа с Борей Миркиным тоже не принесла никаких лавров. Никчемный получился разговор.
– Если по правде, гражданин следователь, за доброту сел. Токмо и единственно, – печалился Боря.
– Да ну?
– Скажете, нет? Вот я вам на конкретном примере: брошку вы у меня нашли, да? Шесть лепестков, в середке жемчужинка. Ну вот, скажем, эта брошка. Приносит ее жалостная старушка, одной ногой в могиле. А брошечка-то ажурная, много ль она потянет? Кладу на весы, говорю цену. Старушка, конечно, расстраивается. Я ей объясняю, что платим, дескать, по весу, как за золотой лом. А как же, говорит, работа? А жемчужина?! На работу, говорю, у нас прейскуранта нет.