Это не профессиональное старение, до него далеко. Но профессиональная усталость порой брала свое.
Однако – возраст, что ли, спасал? – приближаясь к проходной Петровки, Пал Палыч уже подумывал о Столешниковом переулке с определенным любопытством. Одно из наиболее злачных мест столицы. Самый знаменитый винный магазин. Антикварные книги. Лучший магазин подарков. Народу – не протопчешься. Полно фарцовщиков и спекулянтов. Неистребимые игроки в «железку». И, наконец, тот самый ювелирный, возле которого вечное роение перекупщиков драгоценностей.
Кого бы заслать в Столешников? Пал Палыч выбрал Мишу Токарева. В Управлении БХСС служило немало способных ребят, и со многими жизнь сводила Знаменского теснее, чем с ним, но Токарев славился въедливостью и, главное, внешность имел очень на данный случай удачную, абсолютно непрофессиональную. Этакий молодой пастор, готовый словом и делом прийти на помощь заблудшей душе, идеалист, бессребреник – то есть, по переулочным меркам, удобный дурачок. Крепкая милицейская косточка нигде не просвечивала и не прощупывалась.
От Миркина он отбояриваться не стал, даже обрадовался. Сказал:
– Когда державе срочно понадобится миллион, пусть выдадут куба три тесу и пуд гвоздей. Забьем Столешников с обоих концов и попросим публику вывернуть карманы. – И добавил честно: – Старая шутка, не моя.
Двух дней не прошло, как он появился с известием, что Миркина можно тянуть к ответу: есть должности, где либо не работай, либо нарушай Уголовный кодекс.
Пал Палыч подхватил Токарева над диваном в сантиметре от ничем сегодня не обезвреженной пружины и усомнился:
– Не спешишь?
Уж больно тонюсенькую папочку держала белая пасторская рука.
– На первое время довольно, а дальше размотаем.
– Вот и разматывай пока, я и так зашиваюсь.